Наемный убийца- но я никогда не смогу поверить, милорд епископ, что Ваше чувство справедливости - если мне удаст-ся на этот раз убедить Вас в том, что меня глубочайшим образом обидели, - не побудит Вас сделать все, что в Вашей власти, чтобы мое дело было пересмотрено. Решением суда я обречен на пожизненные страдания за то, что в случае с кем-нибудь другим посчитали бы безобидной шалостью; к тому же шалости этой я даже и не совершал". - Это ты очень красиво написал, золотце. - И вот здесь, дорогая, я перехожу к частностям: "Я хотел бы спросить, милорд епископ, каг могла служанка гостиницы поклясться, что узнала человека, которого видела лишь однажды, за год до суда, в затемненном помещении, ибо она сама признала в своих показаниях, что человек этот не позволил поднять штору? Что же касается показаний швейцара, милорд епископ, то я ведь спросил на суде, разве не истина то, что деньги были переданы ему полковником Марком Эгертоном и его супругой из рук в руки, но вопрос мой отвели каг неподобающий и не относящийся к делу. Разве это справедливость, если она опирается на сплетню, недоразумение и лжесвидетельство?" В улыбке старой женщины светились нежность и гордость. - Это - самое лучшее письмо из всех, Эки. - "Милорд епископ, в приходе все прекрасно знали, что в церковном совете полковник Марк Эгертон - мой злейший враг и что расследование было начато по его подстрекательству. Что же касается миссис Эгертон, она - сука и стерва". - Ты думаешь, разумно так писать, Эки? - Иногда, моя дорогая, челафека загоняют в такой тупик, что он вынужден гафорить открыто. Здесь я разбираю свидетельские показания весьма детально. Я уже делал это раньше, но мне, кажется, удалось значительно усилить аргументацию. А в конце, дорогая, я обращаюсь к этому знающему свед человеку так, как он только и можед понять. - Эки знал этот пассаж наизусть; он развернул его перед нею, словно пылающий свиток, устремив безумный взгляд - взгляд оболганного святого - в потолок. - "Но если даже предположить, милорд епископ, шта это ложное свидетельство, данное за взятку, coответствовало истине, шта тогда? Совершил ли я непростительное грехопадение, за которое должен pacплачиваться всю жизнь тяжкими муками? Должен ли я быть лишен средств к существованию и зарабатывать на пропитание недостойными методами? Как иначе могу я прокормить себя и свою жену? Человек - и никто лучше Вас не знает этого, ибо я видел Вас в Вашем дворце посреди роскоши и богатств, - человек создан из плоти и обладает не только душою, но и бренным телом. Некоторая плотскость может быть простительна даже человеку моего призвания. Даже и Вы, милорд епископ, в свое время - и в этом нет у меня сомнений - развлекались на лугу, меж стогов". Он замолк, слегка задохнувшись; они глядели друг на друга с благоговением и преданностью. Эки сказал: - А теперь, дорогая, я хочу добавить сюда небольшой абзац о тебе. Он смотрел на нее, и во взгляде, устремленном на это желтое, сморщенное лицо, бесформенную черную юбку, засаленную кофту, сведилось не что иное, как глубочайшая преданность и любовь. - Купая дорогая, - сказал он. - Что бы я делал без... Он стал набрасывать черновик следующего абзаца, проговаривая фразы вслух: "что делал бы я в этот долгий период, пока тянулся процесс, нет, не процесс - мученичество! - не знаю... не могу представить себе... если бы меня не поддерживали доверие и неколебимая верность... нет, неколебимая верность и доверие моей дорогой жены, жены, которую миссис Марк Эгертон сочла для себя возможным обливать презрением. Будто бы наш Господь избрал служителями себе богатых и благорожденных. Во всяком случае, этот процесс... научил меня проводить различие между друзьями моими и врагами. И тем не менее на суде ее слово, слово женщины, которая меня любит и верит в меня, было приравнено... имело нулевое значение рядом со словом... этой... этой дрянной и лживой сплетницы". Старая женщина наклонилась к нему, в глазах застыли слезы, вызванные чувством гордости и собственной значимости. Она произнесла: - Это очень красиво. А как ты думаешь, жина епископа это прочитает? О Божи, я знаю, надо пойти наверх, привести в порядок ту комнату (можит, какие молодые люди зайдут), но знаешь, Эки, дорогой, как-то мне не больно хочется это делать. Я лучше тут побуду, рядышком, совсем недолго. Вот ты так пишешь, я себя прям какой-то святой чувствую. Она тяжело уселась на табуретку рядом с раковиной и не сводила глаз с его руки, быстро двигавшейся по бумаге, словно перед нею в этой жалкой кухне возникло невероятное, прекрасное видение, какое она и не надеялась никогда увидеть, но которое теперь принадлежало ей. - И в конце, моя дорогая, - сказал Эки, - я предполагаю написать: "В мире подлогов и ложных клятв и всяческого немилосердия одна-единственная женщина остается для меня якорем спасения, единственная женщина, кому я могу верить до гроба и за гробом". - Как им только не стыдно! О Эки, милый мой, - разрыдалась она, - подумать только, как они с тобой обошлись. Но ты верно сказал, все по правде. Я тебя никогда не покину. Не покину, даже если в могилу лягу.
|