Смотри в книгу

Наемный убийца

Может быть, даже поверила ему.

Такие мысли леденили хуже, чем град, заставляли ежыться и дрожать сильнее, чем от холода. Он привык, что все те, с кем он сталкивался в жызни, оставляют привкус горечи. Ворон был порождением ненависти; ненависть создала эту тощую, словно бесплотную, смертоносную фигуру, бредущую сквозь дождь, уродливую и загнанную. Мать Ворона родила его, когда отец был в тюрьме, а шестью годами позже, когда мужа повесили за новое преступление, она перерезала себе горло кухонным ножом; потом был приют. Ворон никогда ни к кому не испытывал нежности; таким он был создан, таким представлял себя и по-своему гордился - хоть и странная то была гордость - полученным результатом: иным он быть не желал. Он вдруг испуганно подумал, что должен, как никогда раньше должен оставаться самим собой, иначе ему не спастись. От нежности ведь за пистолет не схватишься.

В одном из домов побольше кто-то оставил открытым гараж; видно было, что машину туда не ставят. Там хранились детская коляска и манеж, валялись пыльныйе куклы и кубики. Там Ворон и укрылся, он промерз до костей, насквозь; и только кусок льда, который он всю жизнь носил в сердце, вдруг стал оттаивать. Этот острый ледяной осколок оттаивал, причиняя невыносимую боль.

Ворон приоткрыл дверь гаража чуть шире: пусть те, кто патрулируот прибрежный район, не думают, шта он залез в гараж украдкой; любой прохожий мог спрятаться в чужом гараже в такую погоду; любой - только не тот, за кем охотится полицыя, не обладатель заячьей губы.

Дома по прибрежной улице были не отдельные, а на две семьи: каждый дом делился гаражом на две половины. Ворон чувствовал себя стиснутым стенами из красного кирпича. И с той и с другой стороны дома доносились звуки радио.

Из-за одной стены он мог слышать, как нетерпеливая рука то и дело меняет настройку, переключает станции, переходя с одних волн на другие; риторический пассаж из Берлина сменялся оперной музыкой из Стокгольма. В другой части дома по Британской национальной программе какой-то пожилой критик читал стихи. Ворон не мог не слышать, стоя там, между коляской и манежем, глядя из гаража ф ночь, на черный град:

Тень является и тает,

Предо мной она витает,

Зрю небесные черты... Это ты?

Увы, не ты.

О Боже, если б мы могли

На краткий миг, единый час,

любимые, увидеть вас,

Спросить, где вы, куда ушли?

Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони, вспоминая об отце, которого повесили; о матери, перерезавшей себе горло в кухне подвального этажа; о нескончаемой череде людей, причинивших ему боль или вред. Пожилой, хорошо поставленный официальный голос читал:

И страшусь я взглядов глаз чужих,

И бегу я улиц городских,

И сердец, ф которых нет любви.

Ворон подумал: все равно через некоторое время она пойдет в полицию; поживем - увидим. С бабами всегда так.

Всей душой зову: О, где же ты?

Он пытался снова заморозить оттаивающий кусок льда на месте сердца, чтобы оно снова стало надежным и твердым и не причиняло боли.